Девочкам, которых люблю: Лизе и Кате.
«Мы поедем на северный запад»
(из монолога 5-летнего мальчишки в поезде «Атаман Платов»)
Я почистил зубы, прополоскал рот чуть ржавой водой из пластмассового умывальника, выгоревшего на солнце до цвета «пыльная роза». В эту чёрную ночь, сшитую из чёрного атласа по заказу чернобородого атамана, мой рот, наконец, приобрёл долгожданную свежесть (я не брал в руки щётку и пасту с позапрошлого утра). Нейлон туч заволок небо, поэтому звёзды не могли напоминать мне о родинках на твоей коже. Я впервые за свои 50 лет скулил от боли и одиночества в этом краю благодати и спокойствия, сидя под галогеновой лампою.
Я забивался в угол, закидывал ногу на ногу, мешал домашнее вино с газированной водою, а ты была в сотнях километров от меня, ничто не хранило твоего тепла и запаха – мы виделись слишком давно.
…И очень давно я ездил на поездах. Вот поэтому и был удивлен тем, что в вагоны пускают, лишь мельком взглянув на билет. Стоял на перроне Казанского, солнце жарило и без того обожжённую кожу (приехал с Мальдив).
Я любил Ростов-на-Дону, но куда больше был предан Новочеркасску. Раньше ревновал этот город к любому. Но потом я так свихнулся с ума по тебе, что даже звал туда на экскурсию. Ты вежливо выслушивала мои потоки сознания о белом асфальте, жирных каштанах и красивых женщинах на любой из улиц, с радостью принимала приглашения, но так вышло, что меня одного запихнул в поезд проводник.
Состав выдыхает, будто астматик, и трогается с места. Сижу в купе с кальвадосом и пытаюсь заставить сердце биться в радостном ритме предвкушения встречи. Но с кем? С чем? С каждой промелькнувшей за запотевшим окном станцией я всё дальше и дальше от тебя.
После раздачи сухого пайка начинаю закусывать кальвадос плавленым сыром и глядеть в окно. Видно плохо, посему выхожу из купе. Нежно-зелёные занавески задевают мою лысеющую макушку, лоб прижимается к стеклу, оставляя на нём пятно.
Интересно, сколько пятен я оставил на тебе за время нашей последней встречи (не бойся, читатель, о ней рассказывать, утомляя тебя, не буду!)?
На ужин ем то, чего не брал в рот уже полтора года: гречку и мясную котлету. Незамысловатое блюдо оказывается на удивление вкусным. Расстегиваю рубаху на груди и падаю на полку с застиранным хрустящим бельём. На груди - первые седые волосы – признак мужского климакса.
Я отхлебнул чай из подстаканника. Под перестукивание колёс мысли улетучивались, и оставалась одна ноющая боль, почему-то находившаяся в низу живота (помню, как каждый месяц я целовал тебя в животик, пытаясь унять разбушевавшуюся женскую сущность). Чай остыл, узорчатый подстаканник перестал обжигать пальцы, я залпом допил сладкий напиток (сладкий, несмотря на не до конца растворённый серый сахар) и пошёл к проводнику за новой порцией.
Проводником оказался чернявый худощавый парень с глазами-оливками. Он заварил мне чаю и попросил автограф, говоря о том, что все мои 10 фильмов – его самые любимые. Я расписался, отдал ему ручку и листок, почувствовал на своей кисти нежную кожу пальце парня.
Ни для кого не было секретов, что до тебя я предпочитал мужчин, но теперь… А теперь состав затормозил столь резко, что чай зло выплеснулся мне на губы, к которым я поднёс стакан. Больно и обидно, зато можно схватить сигареты, спуститься на тёплый провинциальный перрон и затянуться радостно, как школьник, не боясь, что… Да-да, ты не любила меня курящим, хотя сама нюхала табак, как кокаин.
Небо было оранжево-розовым, ласкало взор кисейными фалдами облаков, потихоньку зажигались первые звёзды. С некоторых пор (о чём я уже упоминал) последние напоминали мне исключительно родинки и веснушки на твоём теле, Дина.
Ага, именно так тебя назвали родители. Понятное дело, что ты не переносила никакой Диаши, Диньки и скрипела зубами (думается, от сдерживаемого удовольствия), когда я называл тебя Динго.
Поезд в очередной раз вздохнул, готовясь к отправке, я замешкался, проводник подал мне руку. Сквозь расстёгнутую рубаху была видна его гладкая грудь. Я взял телефон, заткнул уши наушниками и прижался окну, пытаясь выцепить взглядом луга, поля, дома, озерца, речушки из быстро надвигавшейся темноты. Включили резкий свет цвета сливочного масла, потихоньку надвигалась ночь, я допил кальвадос и залез на верхнюю полку с книгою Амели Нотомб. Мои соседи, жаловавшиеся на плохой сон в поездах, уже час дрыхли, сладко причмокивая губами. Духота их дыханий поднималась ко мне, заставляя ждать остановки. Но, когда таковая случилась, я провалился в сладкую дремоту. Проснулся уже ближе к утру от страшной боли обожжённой солнцем кожи. Слава Богу, поезд остановился, можно было выйти в тамбур и затянуться сигариллой.
Все спали, даже лестницу не спустили проводники. Я обернулся. Парень с оливковыми глазами положил мне руку на плечо. Наверное, он хотел попросить у меня зажигалку, но вышло так, что я наградил его «цыганским» поцелуем.
Пойми, я не мог после тебя спать с какой-либо женщиной! Но я хотел разбить жегший гортань метеорит, целуясь с этим проводником. Ты бы не рассердилась. Ты ведь не переносила моей печали, была готова на все, чтобы развеселить меня.
Я помню его ноги, покрытые не волосками, а пухом, помню плохо выбритые щёки и запах дезодоранта, перебивавшего аромат парфюма. Мы лежали на узкой койке в его каморке в начале вагона. Слава Создателю, никто не зашёл за чаем.
Знаешь, Дина, с утра было очень душно, но в вагоне заработал кондиционер. Я съел завтрак (поджаренный рис с котлетой) и уставился в окно, за которым только что пронёсся Электровозостроительный завод, расположенный в здании цвета, схожего с цветом умывальника, что сейчас недалеко от меня. Мой телефон разрядился довольно быстро, но, прежде чем окончательно потерять связь с тобою, он дал мне возможность прочитать твою смс.
Знаешь, Дина, когда я обзаведусь зарядкой, когда появится сеть, когда сердце перестанет блевать кровью, я обязательно передам тебе слова паренька, которого я встретил в тамбуре. Мальчик хвастался перед юною подругою и обещал: «Мы поедем на северный запад. Далеко-далеко…»
PARIS
Хрен знает, где я находился. Хорошая машина позволяла уехать куда угодно, а водка стирала оставшиеся границы. Могу лишь сказать, что там, где я был вот уже неделю, из сортира, через открытую дверь, меж ветвей ореха виднелась Большая Медведица.
Я ел сладкие яблоки сорта «мельба», посему часто маялся животом и просиживал в янтарного цвета будочке долгие минуты, наполненные сладостной тягостью ожидания.
Помимо яблок я пил домашнее красное вино (хоть и не выношу красного), разбавленное минеральной водою; пьянелось быстро и, в то же время, несильно.
Я жил, дышал. Я даже стал пить чай и кофе с молоком. Порой, конечно, прикусывал язык, пытаясь вызывать твой вкус, но слюна была бессильна.
В один день в нашем доме появилась светловолосая девчушка. Поначалу она пыталась понравиться мне но, получив в подарок мой синий кожаный саквояж LV, отстала. Возилась с ним: обтирала тряпочкой, расстегивала кармашки. Что-то звякнуло.
-Это ведь ваша – с утвердительной интонацией проговорила блондинка.
Она передала медную фигурку Эйфелевой башни так, что наши пальцы не соприкоснулись.
…Я улыбался, рассасывая эту железочку, когда-то украшавшую брелок, подаренный тобою. Ты говорила, что украла его из сувенирной лавки Лувра. Как не помнить! И теперь, в тёплых, достаточно ранних сумерках, он превращал мою слюну в твой сок, как почти пару тысяч лет назад один парень превращал воду в вино.
Красная Москва
Я жил на хуторе уже достаточно долго. Я тренировался не мять подаренный тобою шейный платок, я писал от руки впервые за 10 лет. Я ел рыбу, выловленную мною в 6 утра и споро очищенную и разделанную соседкой. Женщина обваливала кефалей и карасей в муке, поджаривала на нерафинированном подсолнечном масле; я же предпочитал запекать рыбёшек на решётке над костром. Я плавал, обгорал, спал, укрываясь овчинным жилетом, расчёсывал до крови укусы комаров. Я вслушивался в ночной стрекот цикад, и иногда до моего слуха доносилось пение жён рыбаков.
Поначалу приходилось быть лишь посторонним наблюдателем, слушателем, но через энное кол-во дней меня с первого взгляда невозможно было отличить от остальных хуторян. И дело было не в том, что я избавился от столичного «аканья» и растягивания гласных, ходил в тапках и длинных шортах, курил, сплёвывая слюну. Но я пах, как степные «волки»: домашним вином, речною водой, потом, горячей кожей, рыбьей чешуёй, дымом, идущим от горящей степи.
Так вот, я пах именно так, а тут приехали они. Ими были отец с дочерью. Они приходились хозяевам родственниками. Они приехали из Москвы и пахли соответствующе: мужчина – небанальным одеколоном и широко разрекламированным шампунем, а девочка – кокосовым мылом.
Хоть ты и мылась гелем с запахом тыквы, запах кокоса от кожи 7-летнего ребёнка травил душу воспоминаниями.
Я бросал девочку в воду с колен – отец, страдающий люмбаго, упросил. Она, несмотря на «зелёную» речную воду, омывающую кожу, пахла кокосовым мылом… По утрам теперь мы дружно слушали «Маяк». Наступал август: зрели яблоки, персики, хозяйка пекла пирожки. Иногда находили тучи, но солнце упрямо их просвечивало. Всем это нравилось, меня же выводило из себя.
Я в последнее время стал злиться на многих, и однажды, чтобы меня успокоить, девчушка сунула мне в руку забытый отцом шампунь и порекомендовала «отмыть голову от плохих мыслей».
Я вымыл, налив на волосы шампуня и прыгнув в воду с причала. Вода, смывавшая шампунь, окутывала лицо и пахла. Я вынырнул навстречу солнцу. Я понял. Я всё вспомнил. Солнечными курортами, дорогою косметикой пахла та жизнь моя. Пахла она для меня нынешнего, ну как духи «Красная Москва» для большинства женщин 50-х.
Лодка
У людей, с которыми я не только жил, но и успел подружиться, оказалось, была лодка. Обычная надувная серая резиновая лодка с мотором в 5 л.с. В наспех построенном для неё гараже вкусно пахло 95-м бензином. Всё было неплохо, но эта мадам пылилась без дела.
Я стал доставать хозяев вопросами, предлагал покататься. Мне в этом деле активно помогала 7-летняя девчонка. Кончилось тем, что мне сунули тележку для лодки, канистру с топливом, дитё в спасательном жилете и сказали, что мы можем плыть куда угодно.
Лодка оказалась довольно тяжёлой и неуклюжей. Я с трудом дотащил её до воды. С заводом мотора пришлось повозиться минут 10. Но всё же мы (искусанный оводами, уставший от ожидания ребёнок и злой рассерженный я) поплыли! Поплыли, держась правого берега, против течения.
Девица, пользуясь, по сути, моим беспомощным положением капитана, обязанного следить за всем, чем можно, взяла мой айфон и фотографировала окрестности. Солнце нещадно палило в наши спины, иногда мы останавливались, чтобы окунуться, махали проплывающим мимо лодкам, показывали языки матросам на кораблях. Казалось, что солнечные лучи льются на наши тела горячим керосином.
Так самозабвенно мы плавали, пока не позвонили и не потребовали нас к ужину. Впрочем, мне на берегу пихнули в руки канистру, 100 рублей и послали сплавать до станицы Б., купить арбуз. До станицы с моими 5 л.с. плыть нужно было часа 3, так что возвращался я уже затемно. Я выключил мотор и лёг на дно лодки.
Роскошное в своём августовском увядании лето дразнило мой взгляд россыпями звёзд, чьё расположение напоминало мне веснушки на твоём личике. Запахи дыма костров, шашлыков, цветов, ухи тлели над водою. Я плыл по течению, как плывут по Стиксу: не помогая и не мешая реке.
Чистое воскресенье
Над нами – облака. Обычные, белые, но с лёгким серым налётом. Такой бывает на давно не стиранных тюлевых занавесках в госучреждениях, в такой же дым сгорает табак из сигарет.
Облака эти бешено несутся, подгоняемые совершенно не августовским ледяным ветром.
Мне было всё равно. Хорошо, если по-честному, то всё равно было первые 3 дня, в которые ливень сменяло пекущее солнце, а его, в свою очередь, град. На 4-е сутки (то бишь в воскресенье) стало слегка невыносимо.
Во-первых, я не купался (не плавал в реке) уже весьма долго и начинал почёсываться.
Во-вторых, не ловилась рыба, всё время приходилось проводить в праздном шатании или заниматься осточертевшей пилкой дров.
В-третьих, моя юная подруга изнывала без пляжа и становилась совершенно невыносимой.
В-четвёртых…Короче говоря, я почистил зубы, взял девчонку за руку и пошёл к знакомой тётке, которая недавно обзавелась душевою кабиной и нагревателем воды.
Грязно-белые облака сталкивались, превращались в жемчужного цвета тучи, замедляли свой ход. Лес шумел.
Договорились мы быстро. Вскоре девчонка, радостно визжа, плескалась под душем, а я, желая подразнить юную женщину, шутливо ломился в дверь. Каждый раз на меня летела пена, брызги и удары маленьких кулачков-молоточков… После я вынес её на руках из душа, кинул полотенце и сам встал под струи.
Как то мытьё головы в реке пробудило мои воспоминания, так и это купание возвратило в скоропалительно оставленную из-за тебя, Дина, мной жизнь. Но если в тот раз я просто вспоминал, то сейчас примешивалось чёткое осознание того, что скоро я вернусь туда, в роскошь, работу, цейтнот, признание, одиночество, богатство. Но всё равно, всё равно, всё равно! Это будет после, а сейчас есть требовательный стук в дверь, есть холодные струйки в прежде горячем напоре воды, есть чудесный запах домашней бани, есть…умиротворение от волнения и счастье от парадоксов и нелепостей.
А ведь Дина была такой же нелепостью. Дина смяла дорогую ткань, из которой шилась сорочка моей жизни.
«У меня нос холодный, но я совсем не замёрзла! Как странно, правда?»
В своём разлетающемся на чёрном ночном ветру пончо, с кудрявыми волосами и блестящими глазами ты была юна и нетрезва. Я прикоснулся губами к чуть вздёрнутому носику.
«Кто ж так греет?!»
Пришлось аккуратно прижаться к ноздрям, дрожащим от холода, а ты… Ты, улыбаясь, дыхнула мне куда-то в кадык. И тотчас не стало пустынной улицы, пронизывающей осени, неловкости, недосказанности, не нашлось места смущённым полунамёкам.
Я очнулся в комнате с розовато-коричневым светом, вместе с теплом шедшим от электрокамина. Динина голова упиралась в мой подбородок, дыхание стелилось туманом по груди…
А вот сейчас я рассказал это всё 7-летней девочке перед сном. Сидел, уткнувшись в колени. Она сочувственно проговорила:
-Ну да, так и дети получились.
-Нет, не было у нас детей.
А ведь после такого они должны быть.
Девочки и мальчики
Август выдался холодным. Теперь, в его последней декаде, это можно было признать очевидным фактом. Подбегало к финалу лето. Разъезжались по домам девочки и мальчики. Уехала блондинка, горделиво несла она к машине подаренную мной сумку. Слышался по хутору шелест шин, трескотня старых мотоциклов, иногда витал в воздухе шлейф какого-нибудь сгоревшего топлива. Уезжали мальчики.
В этих краях листва не пожелтеет ещё месяц, вскоре снова станет тепло, но девочки и мальчики, будто листва в листопад разлетятся и осядут на тротуарах своих городов.
В последний день я повёл девчонку 7 лет на пляж, несмотря на холодный ветер. Она, как и я, любила воду. Зачем было отказывать в удовольствии?
Пока девица плескалась, я нашёл камыши с уже созревшим пухом. Мы разрывали коричневую, похожую на поролон защиту, из наших рук начинал лететь по ветру тёплый снег. Он садился на воду, мешался с песком. Этот белоснежный пушок легкомысленно заигрывал с течением, землей, ветром, как гимназистки, приглашённые в юнкерское училище по случаю нового года, пытаются накокетничаться на несколько месяцев вперед.
Он не имел прошлого, не знал будущего. Он был влюблен. В себя, в движение, в мир в небо, отраженное в зеркале течения. Он был влюблен, а влюбленные потеряны для времени, ада и рая. У влюблённых нет пола и возраста: они требовательны, как девочки и горячи, как мальчики.
Ради такой потери памяти тополя, камыши, одуванчики высыпаются на землю снегопадами. Людям остаётся лишь кататься на ненормальных качелях, что стоят в саду Её Высочества Любви. Те строптивы и не отвечают никаким правилам техники безопасности. Впрочем, разве девочек и мальчиков она когда-то волновала?
Я усадил дитё в почти самолёт. Я смотрел из окна, как она шла по трапу.
Эпилог
Ах, этот эпилог? Он правда нужен? Что ж, я уехал через 2 дня на поезде. Там дают очень вкусный поджаренный рис.
 |
 |
|
