Всем, уходящим в ад, посвящается.
За Доном горела степь. С неба планировали жёсткие хрупкие, будто облитые тушью листы камыша. Они рассыпались в мертвецкий прах, едва коснувшись плеча, головы или руки, но на разогретой твёрдой земле, могли лежать бесконечно долго. Их не беспокоили ни ветер, ни редкие шаги скота или людей…
Жители хутора К могли не тревожиться за свою безопасность, но всё же… Страх брал бывалых казаков, статных яснооких казачек, весёлых, бесшабашных казачат при взгляде на больное солнце цвета тухлого апельсина. (Про тухлый апельсин это нам только понятно – хуторяне не знали толком ничего про этот фрукт)
Ночью полная, высокая женщина с тонкими, маленькими, изящными руками беглой аристократки пришла посмотреть на Дон. Кристина Ещеулова любовалась маревом, отражавшимся в тёмном шёлке воды. Зловещая тишина уже как будто не оставляла надежды на спасение обитателям объятых пламенем полей.
Судя по спутавшемуся с дымом огню, пожар подбирался к лесу и уходил вниз по течению. Кристина горько вздохнула, сгорбив плечи. Последнее время ей, опальной дворянке Галицкой, чудом вышедшей замуж за бедняка Мефодия, было страшно. Нет, гордая полячка не боялась гражданской войны, «белых», «красных», «зелёных», продразвёрстки, грядущей зимней голодовки… Ей было наплевать на судьбу четверых детей, пухнущих от отсутствия элементарной пищи, и мужа, обдирающего с деревьев последнюю кору…
Кристина теряла связь с корнями, время безжалостно равняло женщину со всеми остальными, которых она так и не смогла принять и полюбить. Только никакая работа не сумела раздавить хрупких рук с тоненькими пальцами с миндалевидными ногтями.
Я. Все боятся продразвёрстки, а я из-за картавости не могу выговорить это слово.
Сегодня и у нас какие-то суки подожгли. Дует верховка, разоряя нашу степь. Теперь нет даже полыни для бани.
Если честно, то я не знаю, чему гореть – лето выжигает поля лучше любого пожара. Разве что земля. Отец трясётся, обнимая ружьё. Он гутарит, что этот огонь уничтожил способность земли родить. Теперь и на следующий год у нас не будет хлеба.
Мамка зачем-то надела на меня моё единственное новое платье. Она говорит, что оно цвета невинности и шафрана.
Я перелезла через забор, удирая от мальчишек, разорвала разлетающийся подол, побежала за околицу, пару раз упала, вымазав грудь в земле и саже. Я смотрела на заболевший закат, с которого идёт серый снег сгоревшей травы. Потом пошла на Дон, где выкупалась и выстирала в зелёной воде платье.
Хутор не спал, хотя отпылало небо, и облака из розово-салатовых превратились в коричневые; похожи они были на коровьи лепёшки. (Я знаю – в хуторе осталась одна корова. Мы любим с Витькой считать её выпуклые рёбра.)
Отец закапывал в саду мешок зерна. Оно было неочищенное, да и мешок придуман наспех, из наволочки. Батя не заметил меня, но мама истошно заорала, взглянув на то, что осталось от шафранного платья. (Кстати, мать не выносит, когда говорят «платьишко»)
Тогда папа ударил меня прикладом по спине. Он объяснил, что генерал Самохин бил так на войне.
Я вижу перекопанную землю даже в темноте. Завтра зерно найдут. Нам нечего будет есть. Мы должны будем умереть, но мне почему-то не кажется близким и вообще возможным конец этого ада.
* Когда заклубилась дорожная пылюка за околицей, и въехал на хутор К продотряд, все жители попрятались по домам, упали на кровати, стремясь показать своё крайне оголодавшее состояние.
Молодцеватых ребят, так и не научившихся держаться на лошадях, вышла встречать лишь Кристина Ещеулова. Голод вернул узость её лицу, но величавую стать тела убрать не смог, как не смогла и польскАя работа испортить идеальной осанки.
Покатые плечи укрывал простой коричневый платок, сочетавшийся с тяжёлым зелёным платьем. Волосы Кристина убрала во «французский» низкий пучок. Он немного оттянул голову, придавая посадке головы девичий задор и раскованную пренебрежительность.
Я. Я видела, как красива сегодня с утра была мама. У меня же не было ничего, кроме шафранного платья с земляным пятном на груди и зелёными разводами на порванном подоле.
Отец прятался с винтовкой в бане.
Везде живёт нынче эхо: «Продотряды идут! Продразвёрстка на родном Дону!»
Конечно, они отрыли зерно.
У главного ржал белый конь, жуя наш шиповник. Главный в их отряде был высоким толстоватым блондином с прямым носом и вывернутыми губами.
Когда мама обняла его рукой за блестящую шею, увлекая под яблоню, блондин ударил её мешком с воплем: «Старуха!».
А у меня больше нет сил на страх. И просто надоело бояться.
Я вышла во двор, держась за рассохшееся перильце.
Чернявый брюнет из продотряда взял мой подбородок сухой рукой.
-Илья, это то, что тебе нужно!
Главный перестал бить мамку. Солнце заиграло улыбкой на губах. Он поднял меня на руки.
Папа выскочил из бани. Наконец-то батька убьёт их!
Но отец потребовал выбора: меня или хлеб надо оставить.
А мамка, оправившись, кинулась, тряся распоротой дракой и унижением причёской, прося… забрать меня навсегда.
Теперь мы едем вместе. Я держу поводья, а уздечка слепит сиянием камушков.
-Почему они такие прозрачные?
-Ты плакала, я твои слёзы вставил.
А следом опушка леса, впившийся в спину сучок, непонятный рык Ильи, его грубые движения… Мне остаётся лишь боль, вместе с кровью струящаяся по телу. Липкость мира обволакивает явь.
Раскулачиваем богатого казака Якова Борисова. Я обматываюсь переливчатой шалью под вопли мерзкой бабы Андронихи. Верчусь перед Ильёй.
-Я цыганка! Я уведу твоего коня!
Тогда Илюша взял шило и проткнул мне уши. Через секунду мочки оттянули тяжёлые золотые серьги.
-А ну глянь в зеркало! Живо, шалава!
Кровавое золото… Ты моё кровавое золото… Которое обязательно даст мне вяленой рыбы, хлеба, разведённого самогону.
И я должна взамен. Но сегодня это не так уж больно. Ты закрываешь глаза. Я понимаю, что должна двигаться в такт тебе. Поначалу непривычно.
Мы засыпаем в давно не беленом курене на узкой кровати, но просыпаемся от духоты, предвкушающей летнюю грозу, и ложимся на прохладный земляной пол.
Под кроватью лежит горстка дохлых мух. А в красном уголке над иконой с выколотыми глазами паук шьёт шёлковый балдахин.
* Хутор К следовало покинуть как можно быстрее?
Стоило ли избивать до полусмерти Яшку Борисова?
Насиловать его жену и убивать сына?
Наверное, не это родило желание мстить за отнятое коловоротом перемен течение прежней жизни.
Продразвёрстка продолжилась с рассветом и шла ещё пару часов.
В небесном молоке тлело солнце. Но не концом папироски, а угольком под золой, на который наступишь босой ногой, нетрезво возвращаясь с игрищ без чириков.
Я. Уходили с опаской. До Кипучего Лога 30 вёрст. Переезжать надо будет Медвежью балку (там волки аж 5 кобылиц загрызли), пару лесочков и степь, степь, степь…
Я лежала на подводе и ела яблоко, но Лёшка Косой заскорузлыми пальцами завязал в узел волосы и стащил с мягких тюков.
-Паскуда, гадина! Не видишь, полудновать пора?!
-А чё делать-то?
Илья лениво обернулся на мой стон, презрительно скривил губы.
-Привал!!
-Не знаешь, сука?? А ещё баба! Жрать собирай нам!
-Да где ж...
-Молчать!
Он отвесил сильную затрещину, я ударилась лбом о колесо. Из брови брызнула тёплая кровь.
-Алик, возьми сала и хлеба. Кашу Надя сварит вечером. Сейчас жарко огонь разводить.
-Ты мне не сильно указывай! Ишь власть учуял!
-Надька, подавай! Правда, живот подвело! – ухмыльнулся низкорослый чубатый Макар.
Споро почистила лук, разделила хлеб и сало, поставила соль. Мне тоже захотелось.
-Есть мы все горазды! Но ты, девка, яблочками сыта будешь. Маленькая ведь! Вон ручей. Принеси воды.
Ручей чист. Даже ухитряется немного напевать водичкой о камушки. Зелень кустов бережёт прохладу. Кажется, они прилегли и забыли обо мне.
Искупалась. Даже немного убила запах гари в волосах. Надо идти, но так хочется посидеть в тени и… спеть почему-то.
По-над берегом, по-над берегом
Шли казачки молодые, раскрасивые,
Шли с поклоном с коромыслами,
Возвращалися с водицею.
Напоил их Дон их батюшка
И водицу наказал беречь,
Так и шли четвёркой дивною,
Не посмели опускать они плеч.
Но тоска волною пенною
Захлестнула сердца бедные,
И поведали казачки беды нам
Муки рассказали нам душевные:
«Мой жених дорогой на войне погиб-
Он за землю лёг в неё саму же.
Ну а мне вдовою незамужней быть…
Есть ли больше моего горе? Хуже?»
«Дети у меня, а муж в плену,
На чужбине далеко от дома,
А за что я крест такой несу?
За святую честь родного Дона!»
«Без отца росла я, как полынь,
И горька судьба всё также-
Батька по Дону уплыл
К девке, матери что краше»
Я не успела рассказать самой себе, усталому небу, молодому ручью о ситуации четвёртой девушки, потому что мозолистые ладони сильно вдавились в плечи.
-Рот свободен, что мяукаешь? Сейчас заткнём! Открывай пошире!
Этого насквозь бледного парня с вечно красными кроличьими глазами звали Митькой.
Он, не спеша, снял штаны.
-Чего уставилась? Работай! Ну!?
Из горла вырывался клёкот.
Но как же так? Я… Илья… При чём здесь…
-Как леденец, зайка!
Леденцы? Никогда не ела. Но в принципе не так уж херово…
В гортань ударила струя. Рвота поднялась из живота, но я нашла силы сглотнуть.
Вода была чуть сладковатой.
Мы ехали на закат – на больное горло остывавшего неба.
В голове шумел суховей.
Ночью заснула, мысли плавно переехали из яви в забытье. Для отчаяния у меня было слишком мало сил. О побеге вообще не думалось. Хочется верить, что меня скоро убьют. Или изнасилуют до смерти. Только не надо отпускать. Грех самоубийства на душу взять боязно, а других вариантов у одинокой девчонки сейчас нет.
* Участники продотряда были ну очень непрофессионально нерасторопны. Зажиточный казак Борисов приехал в Кипучий Лог на полсуток раньше. А главное, что в его голове был план мести, порождённой сердечными муками. Полуграмотный Яшка, не знавший государственных законов, был оголенно-честен.
Я. –Этот?
Тёплая капля упала на икру. Я отняла лицо от рук.
Коротки летние ночи. Зарницей наливался на востоке рассвет. С юга шла фиолетовая туча.
Илья поднёс голову Митьки: красные глаза раскрыты болью и страхом. Присохшая кровь на подбородке и мочках.
-Этот.
-Он мразь, каких свет не видывал, но ты! Ты моя женщина. Пусть не законно, но уж покрепче узы эти, чем венчание…
Кипучий Лог не подавал признаков жизни, но стоило нам подъехать ближе, как стало понятно, что именно здесь она задержалась, уйдя со всех насиженных мест.
Мы въехали на главную улицу. По рыжеватой широкой дороге стояли некогда роскошные курени. Теперь о былом богатстве их хозяев напоминал лишь размер домов. Побелка ссыпалась в палисадники, обнажив серые стены, окошки зарастали жирной пылью, мохнатые камышовые крыши прохудились. Черные прорехи выколотыми глазами глядели в небо.
На дороге и обочинах лежали люди. Мертвые становились пиршеством для мух и муравьев, пухнущие, теряющие сознания от голода просто валялись на солнышке, подставив свои тела, похожие на бутыли самогона… Но были и те, кто оголтело трахались (быть может, занимались любовью). Откуда у людей брались силы??
Вот высокий рыжий казак ставит раком пышнотелую бабенку и входит в нее, потом двигается быстро, она кричит, но от боли, а не от удовольствия…
Вот двое тавричан имеют (один – как положено, другой – в зад) тощую девку лет 16. Ей, похоже, нравится.
А вот и двое пареньков страстно целуются на прогнившей лавочке…
Бог мой! Как совершенно женское соитие! Как бесстыдно привлекательна белая, несмотря на неурожаи, полнокровная грудь! Длинные ноги переплетаются на паласе зеленой травы, а бедра сливаются в единое жаркое наслаждение… Пестрая одежда холмиками лежит вокруг (зачем, спрашивается, одевались? Судя по росе пота, они здесь с восхода солнца).
Мы сворачиваем с главной улицы в зеленый переулок, заросший низкими войлочными вишнями. На их ветках висели последние, уже изморенные солнцем ягодки.
Дома здесь были попроще, пониже, во многих не было стекол, и вздохи боли, наслаждения, счастья, унижения разливались по руслу переулочка.
Наш отряд явно жаждал работы, но что можно было взять с хутора, утопшего, как заливной луг в весенней льдистой донской воде, в бесконечном сексе? Что можно отобрать у людей, проебавших (в самом прямом смысле) все?
Парни притихли, спешились и глотали тепло, перемешанное с висевшим в воздухе запахом спермы и женского желания. Вдруг серая, изъеденная короедами калитка, упала под натиском двух голых тел в черную жижу непросохшей лужи. Два толстых мужика с истинно казацкими усами пытались слиться в объятиях, как делали это стройные казачки получасом раньше, но животы мешали. Тогда один перевернулся на живот, подставляя любовнику на удивление плоский зад.
Трое наших неспешно пошли во двор. Там они быстро привели в чувство скучающих в голодных обмороках баб. Я поднялась по скрипучим ступенькам в дом. На белой печи лежала опухшая старуха лет 50. При виде меня она ловко спрыгнула на пол, сорвала свою юбку и мое платье, раздвинула мне колени и…
Конечно, я испытывала наслаждение с Ильей. Мне нравилось, когда он входил в меня, а потом долго кончал! Но то, что вытворяли эти коричневые узловатые пальцы… Такого еще не было!
Потом я встала, раздвинула женщине ноги и языком, судя по стонам, не уступила ей в мастерстве. В это время бабка вытаскивала у меня из спины занозы…
* Наши герои совсем забылись в наслаждениях. Что ж, им сие простительно! Возможно, что те удовольствия, которые совершенно рассеяли их прозорливость, внимательность, наблюдательность были куда ценнее всей предыдущей жизни.
Ах! Да! Они ведь не подумали о последующей… Но зачем? Все решил Яков Борисов.
Яшка не прощал старых обид. Яшка хотел справедливости. Он убьет Илью за своего сына, двух членов продотряда – за собственный выбитый глаз, а троих положит за обесчещенную жену. Яков приехал к двоюродному братцу, которого запер в бане вместе с дочкой (в какое место он ей хуй не совал?), а жену, пару раз отымев лично, оставил на чердаке, предварительно запихнув туда пробегавшего мимо мальчишку. Откопал в саду винтовку, залег под кровать, приготовившись ждать.
Тени удлинялись, предвещая царствование сумерек. День клонился к закату, сонными веками облаков закрывая наработавшееся солнце.
Оно слишком быстро упало за горизонт сегодня.
Хутор зажигал в окнах гас (керосиновые фитили). А на улицах лениво тлели аленькие угольки папирос.
В темноте белели хитросплетения – анаконды человеческих тел.
В оконных проемах рисовались силуэты, пахнущие пороком.
Любой звук возвещал о разврате.
За Доном играла гармошка.
Частушки. Наверное, там игрища, на которых не слишком часто теряют девственность.
Зыбкая темень опускалась на землю Великого Войска Донского, уставшие люди засыпали в чьих-то объятиях, чтобы не проснуться наутро (крайнее истощение)…
Илья с Надей заснули на разодранной пуховой перине. Ночной ветерок шумом хлопающих листьев заглядывающего в окно грецкого ореха умиротворял их. Наденька уткнулась в мужскую гладкую грудь, покрытую укусами-поцелуями чужой маленькой казачки, он накрыл ладонью узкие девичьи бедра, познавшие лучшую ласку…
Яков засыпал.
Илья пробормотал в полудреме, что купит Наденьке новое платье.
Надя хотела пойти искупаться и думала, что, поспав пару часиков, осуществит свой замысел. Только представить: одна, без надзирателей из отряда и без матери-зануды, никогда не позволявшей плавать голой…
Луна заглянула в окно вместе с Яшкой.
Он увидел их тела, соединившиеся навеки, на грязном облаке перины.
Не стал стрелять – просто размозжил Илье голову прикладом.
Пока Борисов добивал парня, Надя успела соскользнуть с перины и по-пластунски доползти до выхода.
-Стой, сука! Отродье! Кому говорят! Стой!
Да-да. Когда-то на его ухаживания не ответила Кристина…
Пальцы нащупали в кармане шафранного платья спички. Около двери висела лампа, удушающе пахнущая гасом. Надя медленно сняла ее с крючка и бросила на пол. Звон разбившегося стекла залил весь хутор. Он заглушил все, когда-либо существовавшие стоны, крики и плачи.
Еще секунда. Щелчок. Вспыхнули 2 спички в пахнущих луком пальцах Ещеуловой.
Казалось, горящий дом отражается в зеркале неба. Казалось, это потрясающее ночное шоу для живущих там звезд и Бога.
Надюша стояла и смотрела, засунув руки в карманы платья, которое никогда не заменят на новое.
А тем временем в хуторе люди узнали про вошедший в Кипучий Лог продотряд. Ребят стали убивать. Кого-то зарезали в чьей-то постели, кого-то задушили на улице. Но это не помешало оставшимся в живых перестрелять треть хуторян.
Подула низовка. Ветер с подожженного дома перекинулся на соседний, на еще один, на целую улицу…
Из куреней выбегали люди, на улицах завязывались драки, потасовки…
Кровь брызгала Наде на ноги. Но, слава Богу, ее не замечали в тени караича.
Она почти заснула, но ее разбудила насквозь прогоревшая и со звуком шелеста маминых шелковых юбок рухнувшая крыша.
Девочка вскочила. К босым запыленным ступням упала чья-то голова.
Надя пошла. Она уходила.
Уходила к Дону, за которым недавно играла тальянка (гармошка, гитара, аккордеон, хер знает что).
Песок уже остыл, он ждал нового жара. Наденька сидела на его шифоне и глядела на озарявший воду пожар.
У нее отняли все. Яшка Борисов забрал единственного, кого она любила.
Хорошо-хорошо! Она согласна быть неспособной на любовь!
Но он убил того, кто любил ее.
Ладно! Илья тоже не способен любить. Пусть.
Но Яков убил того, кому она была нужна. И того, кто был нужен ей.
Убив Якова, Надя просто отрезала все пути к отступлению. Теперь ей некуда идти. По воде ходят лишь святые. Они страдают много. А Надя не хочет страдать.
Ещеулова искупалась в Дону. Натянула истрепанное разорванное платье цвета шафрана. Она шла далеко-далеко. Она шла в степь, где есть полынь, конопля и крапива. Где можно встретить рассвет и проспать закат, где нет ничего, что доставляло маленькой девочке хоть сколько-нибудь боли. Теперь больше ничего не существует. Лишь запотевает восток зарею ранней, да догорает хутор Кипучий Лог.
Лето 2008 – зима 2009.
P/S: «Родилась я на земле твоей
И люблю не меньше остальных я…
Бога затмеваешь, тихий Дон.
Только Богу не нужны признанья…
Ты не любишь, не жалеешь, тихий Дон,
Только лучше нет тебя на свете,
Лишь дороже колокольного твой звон,
Звон волны. И блеск ее в рассвете»
 |
 |
|
