Часть 2.
На дребезжащем ПАЗе сквозь косогоры, степи, холмы, меловые откосы, ковыльные кручи, ленты застоявшихся, имя своё забывших речушек ехал Григорий Евсеевич в хутор Дмитровский. Туда, по словам Вадима Куприянова, ушла Ляйсан.
Хутор располагался на берегу Дона, любезно снабжающего всё население водой и рыбой. У берега на причале стояли несколько добротных лодок – «казанок», озорно под уклон сбегал к воде жёлтый крупный песок, на левом берегу зеленел лес. За последней улицей шалью расстилалась степь, горевшая такими цветами и узорами, каких не сыскать ни на одном бабьем платке, льющая по шёлковому воздуху дурман, пьянящий похлеще молодого вина из своего винограда. Далее колосилась золотая пшеница, рядом росли подсолнухи и картошка. Среди всего этого находилось множество женщин в длинных развевающихся юбках и белых платках на головах. Все они были полностью поглощены своей работой: тяпали, дёргали, поливали… С юга находили чёрные тучи, их подгонял нетерпеливый гром своими раскатами. Иногда по бушующему разнотравью пробегала ветреная дрожь, волновавшая сердце приближением настоящей летней южной бури. Прохладный ветерок прошивал суровой ниткой разреженный колкий знойный воздух и доносил с хутора запахи со скотиньих базов, с Дона – пресноватый и сытый запах спокойных вод.
Казалось, время зацепилось своим изорванным платьем за роскошь богатой и раздольной природы, людей, оттачивающих свои нехитрые ремёсла веками, и повисло, не желая идти вперёд.
Солнце последний раз окинуло просторы лучезарным взглядом и устало скрылось под уютным одеялом туч. Ядринцовский присел на разгорячённую землю и залюбовался легко взбегающей на курган девушкой. Концы крахмаленного, пронзительно-белого платка развязались, и несколько вьющихся чёрных прядей упали на полную грудь под тонкой белой рубахой с широкими короткими рукавами; загорелые руки высоко подняли развевающуюся, казавшеюся невесомой юбку, и крепкие ноги босыми пятками взбежали на возвышение. Она приложила кисть к прищуренным глазам и откинула голову немного назад. Такие родные непослушные волосы, никогда не знавшие косичек столкнули льняную косынку и доверились чарующей власти ветра, а ничуть не забытый любимый хохочущий голос прокричал:
-Девки, сейчас начнётся светопреставление!
Григорий Евсеевич прикипал взглядом к располневшей и похорошевшей, превратившейся из неврастенического подростка в настоящую девушку казачку дочери, не мог расстаться с тревожным и грозным небом с огромнейшими сине-фиолетовыми тучами, верхушки которых были будто из кипенно-белых вологодских кружев, зачарованно провожал спешивших по домам женщин, легко вскидывающих на свои покатые плечи лопаты, грабли, вилы.
Ядринцовский остановился у бабки Елены, великолепно помнящей Шолохова.
Как только ветер достиг стадии урагана, она послала Григория закрывать голубенькие ставни, а сама подала блинцы, пирог с рыбой и грушевый взвар.
Во все три белые, светлые, с полами, натёртыми ракушечником комнаты выходила печка – «голландка».
Ему же предложили место на лежанке обычной русской печи прямо при входе.
Утреннее послерассветное небо посвежело и похорошело, умывшись прохладным ливнем с вкраплениями града. Проснувшись, Ядринцовский, перевернувшись на живот, лениво наблюдал в огромное окно, стыдливо прикрытое лёгкими белыми занавесками с голубой каймой, за бабкой, споро бегавшей по заросевшему двору. Тут, отворив калитку, приминая высокую холодную траву загорелыми ногами и небрежно собирая росу отпущенным подолом тяжёлой красной юбки, вошла Ляйсан. Она помогла Елене разливать молоко и собирать яйца, а за это получила приглашение к завтраку. Тогда отец выпрыгнул в окно и задними дворами ушёл к Дону. Искупавшись, прошёл по улице и остановился, услышав лёгкую поступь и неспешный, плавный говор дочки.
-Наталка, я задержалась с тобой. Мне надо гнать овец. Мы после об этом поговорим.
-Ну а об отце родном ты гутарить не хочешь?
Неизвестная Наталья была явно чем-то обижена и желала поделиться своей горечью с Ляйсан, пыталась задеть её.
-Ты об этом мужике? Брось глупости молоть!
Послышался раздражённый плевок девицы и её удаляющиеся шаги, затем тяжёлый вздох, с трудом сдерживающий всхлип, и из-за угла показалась Ядринцовская.
-Не узнаёшь? Не ждала?
Она на мгновение прикрыла ладонями рот, но тут же оправилась и, передёрнув плечами, выправляя и без того безупречную осанку, прищурилась.
-Зачем ждать? Предателя?!
-Дочка, Ляйсан…
-У меня дел невпроворот. Коль так надо, ступай в степь за мной!
И Григорий Евсеевич поплёлся, вжимая своими подошвами в землю её аккуратные следы.
Крупные серьги тонкой работы дотрагивались до загорелой шеи, красный подол изредка вздымался под дуновением ветра, чёрная рубашка сидела идеально.
Они вышли в безжалостно-нежные в своей неповторимости просторы донской степи, где Ляйсан, наконец, повернулась слезами к Григорию.
-Папа… Я ждала тебя! Жду! Всю жизнь ждать буду!
-Ты простила меня?!
-Ты удивлён…
Усмехнулась она, принимаясь затачивать тяпку.
-Ты не забыла меня?
-Нечего и спрашивать.
Он видел бескрайнее море плодородной земли, слышал пение птиц и шелест трав, которые смогла полюбить его избалованная малолетняя пьянчужка Ляйсан, превратившаяся в уверенную и мудрую юную женщину.
-Зачем ты здесь? Приехал выкупать меня? Появились деньги у нищенствующего дворянина, продавшего дочь?!
Она пришла в себя и вспомнила о ночах, утопленных в слезах, о кокаине перед близостью с Куприяновым, о безысходности своего прошлого и нынешнего положения и, конечно, о том, как, узнав об отъезде разорившегося отца, резала себе грудь ножом и только на 15-м прикосновении стали почувствовала боль.
-У меня ничего нет.
-Наймись к кому-нибудь работником, как это сделала я.
-Ненавижу! Я ненавижу!
Григорий Евсеевич кричал эти чёрные от яростного горя слова на весь простор.
Конечно, он отдавался этому чувству из глубин ада.
-Ты влюбилась в эти места, забыв о своём прошлом!
-Я не хочу его вспоминать!
-И о своём происхождении! Род Ядринцовских – одна из ветвей Романовых!
-Ты несёшь ересь!
-А ты опустилась до уровня своей матери!
-Заткнись, мразь! Я тебя сейчас ударю – неожиданно веско и тихо прибавила дочь.
А ещё он не мог больше быть побеждённым. Жизнь Григория Евсеевича разбилась, не оставив даже красивых осколков – их разметал вольный ветер, гуляющий в смоляных волосах и заигрывающий с холщовой юбкой.
Из-за степи находила гроза. Такое случалось почти каждый день, но дождя почти не выливалось, и жара стояла несусветная. Теперь к этим заботам Ляйсан прибавилось ещё и то, что люди слышали её диалог с отцом… Но эти сплетни не стоят пропущенного рабочего дня. Она круто развернулась и зашагала навстречу бахче.
Небеса на западе были испачканы закатом. Все в его отпечатках. Отец с дочерью гуляли по мягкому грунту степи.
-Хмарится… Не лучше ли пойти домой?
-Разве у тебя есть дом?
Григорий Евсеевич растерялся. Он жил у бабки Елены, но надеялся, что Ляйсан пригласит к себе.
-Я снимаю у Лены…
-К ней приезжают родственники на столетний юбилей, поэтому уже завтра утром тебе дадут пинка под зад!
И эта торжественная усмешка!..
-А ты не могла бы…
-О, нет! Ни за что! Я даже сейчас не желаю видеть тебя.
-Ты ведь сказала, что простила!
-Я ждала тебя. Дождалась. А ждала, как теперь понимаю, чтобы возненавидеть в лицо.
Дорога стала песчаной. На развилке белые гранулы были окрашены в лазоревый цвет.
-Почему так?
-Есть легенда о девушке Глафире, которую на этом месте убил отец, потому что так любил её, что не желал делить с женихом, а потом и сам себя шашкой тут же надвое развалил. Он всю жизнь ревновал дочку к лесу, Дону, полям, степи, ковылю, облакам, грозе… Он был вне себя от радости, когда умерла её мать, и на войне погибли 3 брата. Гутарят, (это слово Ядринцовская произносила на твёрдую «г») что не было красивей неё в целом свете…
Трава остывала под их телами. Солнечная кровь смылась с небосклона. Дымки от пахитосок сплетались под Сириусом.
Июль… Его клеймят зноем, проклинают, любят отпусками… Он зенит лета. В июле становится ленивее степлившаяся на мелководьях и отмелях, но всё такая же холодная в омутах и на фарватере донская вода, в июле начинает выцветать от злого страстного солнца широкая степь, в июле нет жалости.
В июле в хуторе Дмитровском стали развозить хлеб на «каблуке» ярко-синего, как серединно-летнее небо, цвета. Никто из хуторян почему-то не спрашивал, где выпекают, столь клёклый, подгорелый снаружи и сырой внутри, несолёный, горький хлеб. Они просто молча брали его из рук Григория Ядринцовского. Люди знали и любили его миловидную дочку Ляйсан и поэтому приняли на работу, но никогда не вступали в привычные шутливо-певучие южные привольные диалоги. Жил новоиспечённый водитель в бывшем магазине хозтоваров, от которого остались лишь мощные стены с глазами окон в ржавых решётках (на одном уцелел кусок пластмассы с надписью «Мебель»). Внутри росли крапива, лебеда, полынь и конопля. Григорий сложил себе небольшой шалашик. Вроде как на собственной территории. За забором.
Ляйсан лежала на оранжевой от ракушечника дороге. Им уже, какой год обещали асфальт. Лежать животом в тонком сатиновом платье больно, но вставать она не хотела. Сейчас под безумным, уставшим от скачков давления небом поедет голубой «каблук». Она прижалась к мелким камушкам щекой, как когда-то прижималась к полубритым щекам отца. Как давно это случалось!
Ядринцовская не слушала орущих исступлённых гудков, отрешилась от скрипа тормозов, не закашлялась от взлетевшей в чарльстоне из-под колёс пыли. Просто села, обхватив руками голые загорелые колени. На белом воротничке отпечатался поцелуй камня из древнейших останков.
Знает ли, что она сделала?
Да. Она желала своей смерти. Но ещё больше – его наказания.
Понимал ли он?
Разумеется. Но очень в глубине.
-Я ненавижу вас. Вам нет прощения.
-Это твой поступок заслуживает наказания.
Кричать у обоих не было сил. Они говорили, немного скользя словами по выбивающейся из сил диафрагме, развлекая зевак.
-Нет. Мне решать, прощать или же…
Григорий помнил, что обращение к нему на «вы» - дань той горечи безотцовщины. Знал, что с ним приходит беда.
-Я раскаялся. Довольно!
-О, нет – покачала она головой – Я ещё не отомстила, а это следует сделать. Зачем вы уехали тогда?! Чтобы вернуться сейчас?! Да я просто не имею права быть менее изощрённой! Погодите, Григорий Евсеевич!..
-Ты хотела упрятать меня в тюрьму?! Подобным образом?!
-Вы догадливы. Я это сделаю. Чего бы ни стоило. Что бы ни случилось.
-Ляйсан, пойдём. Достаточно.
Это подошла Ната, рывком поднявшая подругу с земли и слишком уж невзначай зацепившая мягким струящимся женским подолом ноги Ядринцовского.
Он ехал, пытаясь отдать педали газа свой страх. Жутко. И очень темно. Наверное, было бы неплохо привезти к дочери Вадима. Григорию сейчас всё равно, но это прогонит часть страха. Наверное…
Они оба, не сговариваясь, приняли глупую легенду как руководство к действию.
Захохотал гром. До слёз. А мужчина упал лбом на клаксон, заражая оживлённую улицу непрерывным плачем раненого горем своего хозяина автомобиля.
Ядринцовский не думал, что Куприянов, услышав весть о том, что Ляйсан хочет, но боится к нему вернуться, так бодро запрыгнет в «каблук» и будет ворчать насчёт медленной скорости. Этот молодой, достаточно красивый и богатый мужчина жаждал встречи с его дочерью, которая, как он понял сегодня, заткнула бы за пояс чёрта.
Ляйсан же к тому времени переоделась в более удобные короткие шорты и вытянутую тонкую майку. Она наливала молоко в крынку, когда услышала прохладные интеллигентные шажки людей, обуздывающих страсть и желание.
-Здравствуй, Ляйсан Григорьевна.
Ну, отец, понятно, топчется на пороге. А Вадим? Да он вроде как готов взять её прямо тут! Девушка испепелила взглядом Ядринцовского, пригладила рукой волосы и выдавила из себя казацкое гостеприимство.
-Заходите, не стойте на пороге.
И убежала в комнаты.
Пахло чабрецом от полов. Куприянов не верил, что вот эта смуглая ладная молодая женщина была когда-то почти его женой. Только вот сейчас она не рада, но и не раздосадована его приездом. Судя по всему, батя налгал, Ляйсан откровенно не понимает, почему он тут.
-Ляйсан!
Раздался топот, и она выбежала всё в той же майке, но в праздничной юбке чуть ниже колена бордового цвета, с синей лентой на поясе, такой же оборкой по подолу и красивыми цветами на боку. Вадим любил, когда она хорошо одевалась, и не мог не признать, как чудно играет лёгкая и нежная материя с гладкими икрами.
-Вечерять будете?
Ловко и умело налила им ушицы из сазана, предварительно бросив на дно лоханок по ложке самогона, сжарила яичницы с салом, а на закуску пошёл солёный арбуз. Потом вышла, прислонившись к рассохнувшемуся косяку и, постояв, вышла на закат.
Ночью, но когда ещё догорали костры, стал капать дождь. Примерно также кобели метят территорию. На всякий случай Ляйсан пошла запереть сарай. Там, в тепле сена были Григорий с Натой. Страшная догадка озарила девушку. Как хорошо, что сумела их застать! Теперь больше не мучиться! Она потихоньку вышла, но всё равно вдогонку побежали стенания отца, ломающего руки.
До Ростова ехать далеко, но к рассвету Ляйсан Ядринцовская была там. Она ходила до вечера по-над Доном, будто проверяя свои ночные размышления.
Ей надо умереть. Зачем? Да потому что она не создана для радости. Она не должна диссонировать со всеми остальными, кому счастье отсыпано в той или иной мере. Она чужая миру. Мешает.
Здесь причаливают баржи. Такие сильные, могучие, страшные. Как взрывают своими лезвиями винтов воду! Осталось лишь выбрать корабль, который доставит её. Абсолютно бесплатно.
Никогда не бывала пьяной от ощущения того, что можешь летать без крыльев. Даже когда нашёлся отец, даже когда впервые отдалась красивейшему в мире мужчине, даже когда познала небесность донского края, даже когда пила до потери сознания, счастье не приходило.
Перегнулась.
И… оттащили за волосы. Как кричат!
-Нет, дочка! Я…
-Ляйсан, выходи за меня!
-Лялька, прости меня!
-Дочка, никогда больше…
-Подруга, я это по пьяному делу!
-Ляйсан Григорьевна, мы сбились с ног! Вознаградите поцелуем!
Какие у них лица… Ведь даже сейчас, предотвращая трагедию, они радуются. Хотя бы тому, что сами другие. Что любят жизнь, что дорожат днями на этом свете. И все прохожие с любопытством сторонятся, вспоминая о своём счастье.
-Все едины! – эта мысль улетела с губ – А я одна! Один не воин в поле! Не трогайте…
-Ляйсан, доченька, я разделю с тобой любой удел!
Но ведь ему это не нужно! И незачем пытаться стать похожим! Она пыталась. Быть как все. Жить радостно и хорошо. Она не ждала, сложа руки! Она испробовала всё, добежав до пропасти по имени отчаяние. И чем кончилось?!
Ведь каждому чего-то не дано, но это и делает нас удивительными и удивлёнными!
Побежала. Развеваясь, юбка била по ногам.
Вспрыгнула на тоненькое перильце набережной. Почувствовала на талии отцовские руки, но уже была не в силах.
И щучкой кинулась в бурун, оставляемый сухогрузом, увлекая за собой Григория Евсеевича.
Запыхавшись, прибежали глядеть на красный шлейф Ната и Вадим. И стояли они, пока не угомонились чайки, наглядевшиеся на сожженный дотла закат.
2008.
*мне бы хотелось, чтобы при прочтении каждый отнёс это к своему отцу в нужном исключительно для них двоих смысле.
 |
 |
|
