Везде хорош закат, закутанный в обрывки чёрных туч. Разнеженное и уставшее за день солнце не сжигает, а лишь мягко топит их, потом ложится в запад и поджаривает высокие перистые облака до розового цвета. Майские закаты… поздние… прелестны таковые своей теплотой, будящей в сердце стремительную тоску по всему тому, что ты когда-то любил. Но тоска эта так же тонка и легка, как шифон предвечернего неба. Не оставляет она копоти на сердце – лишь дымком пьянящим костровым по душе пройдётся…
Стоит таким вечерком на пригорке церковь. Белостенная, синекупольная. Под лучами солнца горят золотом её кресты, зовут к тёплой станичной вечерне колокола. Тянутся по расхристанной дороге туда и дети малые, и бабы с мужиками, и совсем древние старики со старухами. Отцветает сирень, сорит снегом черёмуха, щекочет ноздри юный тополиный пушок, в тенистых уголочках прячутся прохладные ландыши… Со дворов слышно блеяние, мычание, ржание, кудахтанье, визг; валит с летних кухонек дым, переплетает ароматы стряпни с цветами да травами… И так хорошо делается, что хочется прыгнуть с крутого берега в несмелый Аксай! Да так, чтоб нёс тебя до самого Дона.
Но вечерам таким майским и закатным подвластны и особняки, коттеджи богатых людей. А как же? Они ведь тоже сирень с черёмухой сажают и по церквам иногда ходят, а полюбоваться прелестями неба да весны уходящей совсем не против.
Земля в Подмосковье – сплошная глина, и, когда начинается стройка, запах этой жирной рыжей земли тлеет надо всем, как запах южных рек над хуторами.
Вот на таком суглинке сидела девушка лет 17 и ела шоколадку. Сухие губы были перемазаны растопленной массой какао-бобов, кудрявая взлохмаченная голова потихоньку клонилась, желая найти покоя. Наконец, обессилела рука, пальцы, разжавшись, уронили дорогую красивую картонную обёртку в сухую грязь, а девушка свернулась уютным калачиком. Сквозь полуприкрытые веки дремоты она запела:
Не на реке шумел камыш,
Мои деревья там не гнулись,
А дезертир, что спас мне жизнь,
В песок рыдал, по-детски жмурясь.
Красивый нежный голосок разнёсся над одним из элитных посёлков. Его грубо переехали огромные шины чёрного джипа.
-Ляйсан! Что ты делаешь?! Как можно?! Ты пьяна, дочка?
Мужчина лет 45 в сером летнем костюме, гармонирующем с височными сединами, прижимал к груди обмякшее, но непокорное тело дочери.
Он так любил её! Девчонку, рождённую проституткой из Таджикистана. Девицу с глубокими чёрными глазами и волнистыми глянцевитыми волосами до лопаток! Почти взрослую барышню на выданье, на которую засматривалось пол-Москвы.
Григорий Евсеевич Ядринцовский слыл чрезмерно порядочным человеком. Даже когда полузнакомая таджичка, с которой он крутил любовь в далёкой юности, привела уже взрослому и состоявшемуся мужчине семилетнюю девчушку со взглядом прожженного тигра и назвала её его дочерью… Да, он полюбил этого пухленького ребёнка, выросшего на шаурме с чебуреками, успевшего заработать гастрит, и не имевшего ни страховок, ни прививок, не умевшего ни читать, ни писать… Остаётся загадкой, как та гастарбайтерша – шлюха нашла его.
Но всё это совсем-совсем не важно! Григорий Евсеевич уже успел прикипеть к Ляйсан за 10 минут, а 10 лет?! Чего не происходило только!
Да он строгий отец, требующий отличной учёбы, приличных знакомств и достойного времяпрепровождения… Но ведь Ляйсан это до лампочки, а Ядринцовский готов прощать. Просто так. Из-за невозможности сделать иначе.
Раннеиюньские закаты часов в 8 разливают в первой тени настоящую прохладу, граничащую с холодом, но последние лучи растопленным маслом ласкают места, им подвластные.
Крутой берег. Песок с уступов и обрывов сбегает к атласной глади Дона, оставляя наверху чудесное разнотравье. Ноги путаются в душистом горошке, полыни, степных гвоздиках, анютиных глазках… Вот и маленькая рассохшаяся скамеечка на круче. На ней можно подставить спину западу и смотреть на проплывающие мимо баржи. Они (здесь Дон не широк, а фарватер близок к правому берегу) настолько рядом! Остаётся лишь любоваться каждой вспененной винтами каплей и махать руками матросам.
За спиной – памятник павшим в ВОВ, обнесённый невысокой оградкой. Там пасутся гуси. На монументе одни узбекские и таджикские имена и фамилии, а также – надпись: Никто не забыто, ничто не. Покосившийся, но измазанный синей краской старообрядческий крест и кучи гусиного помёта.
Вокруг танцуют хоровод южные побеленные хаты, с некоторых дворов пахнет скотиной и птицей; перед окнами алеют вьющиеся розы.
После заката сумерки зарождаются в комнатах. Небо ещё совсем светло – серое, а в помещениях создаётся вечерняя синева, постепенно заливающая воздух снаружи.
Именно в это время почему-то холодно и очень хочется спать. Прикорнуть бы минуток на 30, чтоб потом всю ночь греться у костра!
-Ляйсан, поедем ужинать! Поедем в итальянский ресторан?
Она сидела у его ног перед камином и пила чай. Покорённая… любовью. Или… ему так хотелось думать?
Над ближним Подмосковьем рвались старыми перинами чёрные грозовые мягкие и тяжёлые тучи; ветер рвал из под ног грязный роскошный асфальт. Каблуки дочери даже не цокали. Ужин прошёл без вина.
Славится юг летом сухими грозами. Любит их ребятня! Найдут, небушко завесят облака грозные, тёмно-синие, с белейшими крахмалеными верхушками, засвистят зарницы, молнии, раздастся холоднейший ураганный ветер, пойдёт винтом пыль дорожная… Хозяйки бельё убирают, и все двери закрывают, радуются, что напоится летним ливнем жирная придонская земля. Ан нет! Погремит, напугает, пару градусов жарких с термометров собьёт, но наутро опять ломает стёкла горящее светило, выжигающее высь.
-Тебя, дочь, за этакое поведение убить бы следовало! – приглушённо и рассерженно прошипел Григорий Евсеевич, аккуратно цепляя вилкой лазанью.
-Зачем, папа? – равнодушно вскинула брови – полумесяцы Ляйсан Григорьевна.
В итальянских ресторанах она обычно заказывала лишь пиццу, потому что так и не научилась есть столь любимые спагетти. (То ли дело дома пальцами и из кастрюли!)
-У нас так не спят даже нищие гастарбайтеры! И они не пьют столько!
-А я, если вдуматься, немногим от них отличаюсь! Не забыл?! Что, не нравится?!
-Прости меня – глухо проговорил Ядринцовский
Но было поздно. Дочь бежала по крутой лестнице. У каблучков появился цокот.
Она всего лишь быстро шла, но он бежал, постоянно спотыкаясь, нёсся, крича:
-Извини! Я не то имел ввиду! Я люблю тебя, Ляйсан!
Но никто на этой шикарной улице, обрамлённой дорогими ресторанами и магазинами, не обращал на них внимания.
Остановилась. Налетел.
-Что?! Зачем орёшь?! Квиты! не так ли, батя?!
-Перестань…
Обняться. Замолчать. Посереди проезжей части.
Она ведь продрогла на сумеречном ветру раннего лета.
Он ведь устал бежать.
-Ляйсан! Дочка!
Раздался топот, грохот упавшего тела. Под трёхэтажный мат появилась Ядринцовская, пересчитавшая копчиком ступени.
-Чего надо?
-Я уезжаю через пару дней. Ты не составишь мне компанию?
Девица прикинула: денег на кутежи и выпивку он, разумеется, не оставит, а без денег что в столице делать?
-Куда едем?
-В Ростов, вернее, в Новочеркасск. Погуляешь по берегам Тихого Дона. Дни твои, а по вечерам изволь с моими партнёрами танцевать, шутки шутить и… элегантно пить! Не более трёх бокалов!
-Выручу! Так и быть!
Вот это по-нашему!
На самолётном подлёте к Ростову извивается прихотливой змеёй Дон, родинками лепятся невысокие старые дома, расчерчены квадратами поля да степи, шумят пушистые леса.
Уже прошло куда больше обещанной недели, но столица казачества не желала отпускать их. Ляйсан нравилось здесь всё: Дон, бескрайность трав, жгучее солнце, нежные песни поздними ночами, коловерть ресторанов и танцев… Ах, как за ней ухаживали! Её умение пить, не пьянея, танцевать без устали, петь без фальши, даровать надежды непринуждённым кокетством… Наконец-то всё это пробудилось от долгого тяжкого сна, чтобы ставить на колени. Но вот Григорий Евсеевич с каждым днём улыбался всё напряжённее и реже. Единственное, что могло разгладить горькие складки у рта и морщину меж бровей – это прогулки по набережным дочери с очень обеспеченным дельцом и бизнесменом южной России Вадимом Куприяновым. Лилась амброзия на его измученные сердце и голову. Он видел, как хорошо Куприянову с такой красивой и необычной девушкой, понимал, что для дочери не сыскать лучшей партии…
А сама вот в своём лице Ляйсан всё чаще стала усматривать лишь скуку и тоску. Поднадоел уже мягкий, пыльноватый, неспешный, низкорослый городок; не стало более шумных разгульных вечеров в ресторанах с цыганскими песнями под гитары и гармони – Вадим Куприянов считал её почти что своей суженой, и это всех устраивало. А её подташнивало от настырных вездесущих мокрых нелюбимых губ…
Невыносимый июнь! Ты паровоз лета! Ты локомотив жары! Ты уводишь нас из полной надежд весны! Куда приедем? И приедем ли?..
Города ещё не опустели, полны гомонящего люда, безжалостного с асфальтом.
-Папа! Мы должны уехать!
Отец лежал на белой шёлковой простыне, чувствуя её прохладу.
-Папа! Я умоляю! Я не хочу больше!
Молчание.
-Папочка! Я не понимаю, для чего всё? Не люблю я Вадима, надоели гулянки, домой хочу! Папа! Ты ведь ничего не делаешь! Зачем мы сюда приехали?.. Папа, милый?
Наверное, дочь хорошо приложилась к «марафету» - вон как блестят глаза и трепещут породистые ноздри! Что ж, немного осталось любоваться ему даже такой…
-Я уеду завтра. А ты… Ты никуда не уедешь. Ты выйдешь замуж за Вадима Куприянова.
Звуки перестали существовать для Ляйсан. Только гулким эхом от крыльев отравленной птицы билось в голове: «замуж», «замуж», «замуж»…
-У меня больше нет денег. Я разорён.
-Нет… Этого не может… Пусть мы не так богаты, как Вадим! Но разве это столь важно! Папаааа! Не бросай меня тут! Ты ведь не бросишь?
Дочь жадно заглядывала в лицо, цеплялась взглядом за глаза, ловила отцовские руки в свои.
-Что за глупости! (голос дрожал) Я всего лишь нашёл выгодную партию. Девушки из знатных семей только так и выходят замуж. Тем более что это последний раз, когда моя фамилия хоть что-то значит! У меня, Ляйсан, теперь нет ни копейки! Я уезжаю, чтобы попробовать снова, но…
-Но это не помеха… С тобой я разделю любую ношу! Я готова работать! Я ведь так люблю тебя!
Всегда любила. С отцом уйдёт из неё 17-летней вся тяга к жизни, которую он так яростно вливал в девчонку со стройки без рода и племени по материнской и с глубочайшими родословными корнями по собственной линии. Ляйсан ведь полностью его человек, приносящий в дар лишь одно – искренность, честность. Все её матерные ругательства, попойки, сомнительные друзья, ночёвки вне дома, лень, также как и сон у отцовских ног, встреча его у продрогших ворот офиса – поднесения на алтарь любви. Девичьей, пылкой, природной. У Ядринцовской нет, и никогда не было тайн от отца.
-Скажи, а Вадим позволяет тебе…
Он имел ввиду кокаин.
-Позволять и запрещать мог лишь ты, папа. Теперь я никому и никогда не подчинюсь – добавила девушка с печалью и горечью – Я никому не нужна в этом мире. Только тебе… Была.
Она ушла. Для того чтобы в одиночестве верить в обратное.
И не найти завтра отца в его двухэтажном номере люкс.
А потом купить нож, спрятаться в парке и полосовать свою грудь, не чувствуя ничего, кроме шелковистой крови, блудливо стремящейся по телу.
-Ляйсан Григорьевна, почему вы не почтили моих партнёров своим присутствием?
-Я не обязана это делать.
-Вы ошибаетесь. На правах хозяйки дома…
Ваза эпохи Мин пролетела мимо плеча Куприянова и разбила зеркальное окно.
-Ну, прекратите! В самом деле!
-На правах хозяйки дома не мешайте мне выражать свою ненависть… к хозяину!
-Своим поведением вы, мадам, ставите под вопрос честь собственного отца, пообещавшего мне, что я найду в лице его дочери красивую и умную жену. Впрочем, в гневе вы прекрасны.
-Не смейте упоминать о нём! Вы недостойны!
-Допустим, но я хотя бы честно выполняю свои обязательства. Я, между прочим, настолько потерял голову, узнав, что смогу стать вашим мужем, что простил Григорию Евсеевичу все его долги.
Девушка присела на пол, обессиленная борьбой с самой собой – пленницей в золотой тюрьме.
-Вы меня купили… Что ж, у вещи нет права на выбор. Целуйте меня, хозяин! Тащите в постель! Уже одели как куклу, разве не так?! Теперь разденете…
Молодой человек поморщился.
-Даже окружённая уважением, которое, несомненно, подобает девушке вашего ранга, вы ухитряетесь нюхать кокаин, предназначенный для проституток, швыряться вазами, будто вы истеричная жена алкоголика…
-Забавно, не правда ли?
-Перебор. Я готов признать в вас не будущую супругу, но друга и соратника, судя по вашей умной головке, по делу. Чего вы желаете?! Ещё пару недель назад мы недурно ладили…
-Вы сейчас были похожи на отца – вздрогнула Ляйсан.
-Послушайте…
-Не хочу! Если я обещаю завтра быть милой и пушистой, вы уедете куда-нибудь из этого дома сейчас?
Наркотики расшатали нервы, сделали из неё окончательную психопатку, у которой от вездесущего богатства и так «крыша поехала». Так считал весь южный высший свет, с этой мыслью свыкалась Ляйсан. Тяжело. Но ещё тяжелее не видеть выхода из этой роскошной ловушки.
Девушка шла под влажному, то ли от росы, то ли от полива, газону. Луна умирала. Ваза, расколовшаяся надвое, лежала в клумбе петуний.
-Привет, меня также разбили. Я отомстила. Тебе. Я не хочу больше быть одна. Слышишь?!
Осколок больно впился в ладонь.
Это ответ. Ответ на то, что в 18 лет Ляйсан Ядринцовская разговаривает с вазой.
Хватит с неё! Теперь всё будет по-иному.
Но как?!..
Подол кисейного платья приятно летел над мраморным полом. Закат падал и гас в водах тихого Дона. Красивые обнажённые плечи ласкал вечерний ветерок, на столике рядом стояли бокалы прохладного домашнего вина, в них плавали свежие фрукты.
-Моя красавица! Вы признали, что поднятые волосы и невесомые юбки куда лучше растрёпанной головы и джинсов, что малы на 3 размера?
-Пожалуй, вы правы – рассмеялась Ядринцовская.
-Позволите мне одевать себя?
-О, нет! Это слишком!
-Но я выберу вам наряд для завтрашних скачек. Вы будете столь очаровательны, что мне придётся вызвать всех мужчин, что увидят вас на дуэль!
-Вы умеете рассеивать уныние!
-Я дам вам много денег. Вы будете ставить! Обязательно! Разве есть на свете что-то прекраснее азартной женщины?
С момента вазы эпохи Мин прошло 2 месяца. Шелестящей поступью в жизнь входил сентябрь. Осень обещала видеть лишь благополучную жизнь жениха и невесты, почти соединившихся друг с другом. Они впервые сделали что-то вместе, впервые отбросили шелуху чужаков, впервые попытались понять друг друга. Эти несколько десятков дней крепко изменили одного и вторую. И если Вадим расслабился, предвкушая семейное счастье, то оправившаяся от наркотиков и истерик Ляйсан просто накопила сил для эгоистично-жестокого желания своей полудворянской натуры.
Она не смогла, и уже никогда не сможет понять и принять Куприянова. Она теперь не в силах искать спасение в мечтах об отце. Ей больше не нужен «кокос».
Так что же будет?!..
Под безграничным светилом бежит шоссе, выбеленное шинами. Тянутся посадки караичей. На трассе Новочеркасск-Ростов никогда не бывает пробок. Она широка, если не как Дон, то, как Аксай точно.
Крадущейся кошкой шёл чёрный Майбах Куприянова. Вадим любовался Ляйсан, одетой в серо-голубое платье с глубоким вырезом, обрамлённым белыми кружевами, таким же многоярусным подолом и безупречными пышными манжетами искуснейшей работы. На бархотку была прикреплена настоящая лилия, перекликающаяся с теми, что украшали аккуратную шляпку с пышным бантом под точёным подбородком. Вся галантность и изысканность туалета подчеркивалась благородной и редкой в наши дни белизной кожи.
Недалеко от ипподрома чета пересела на двуколку с прекрасными дончаками и под свист кнутовища покатила, чтобы затмить собою все остальные события, предначертанные сегодняшним суткам.
Атмосфера бегов, пропитанная первородным запахом лошадей, криками, азартом, ретро-красотою чудесна и завораживающа. И несмотря на то, что Ляйсан проиграла данные ей 25 000, настроение било фонтаном (почти что ГУМовским). Хорошее предзнаменование. Она спустилась с трибун к огромным фурам, перевозившим лошадей, продукты, мебель и договорилась с водителем, что тот довезёт её до хутора Дмитровского.
Видя утопающие в роскошном довольстве, сытом богатстве трибуны, разглядывая всех вместе и каждого поочерёдности, приласкав взором Вадима, девушка уже не колебалась. Бежать! Уходить! На 19-м году жизни неплохо, наконец, найти себя и создать какие-то личные ориентиры. Но ещё желаннее хоть на краю света, на обрыве пропасти повидаться с таким невиданным в собственной жизни счастьем, не обретённым ни с теперь уже далёким отцом, ни с женихом, растерянно ищущим свою невесту, ставшую поистине главною красоткой скачек.
Ставший почти родным казацкий воздух на большой скорости становился горячим ветром, сушащим губы, улыбая их. Она размахнулась и выкинула телефон на обочину. Не стоит связывать себя с прошлым. Ляйсан уже знала, что ничего, кроме разрухи это не приносит. Будет ли что-то, что напоит живительной влагой отупевшее сердце и закостенелую душу? Найдёт ли там «волю и лучшую долю» черноволосая девушка в платье покроя 19 века? Как жить там, о чём никогда не имела понятия? Можно ли довериться уплывающим в вечерющее марево июня степям, лугам, хуторкам, остановочкам для пыльных автобусов с советскими номерами?
Но уверенность в том, что домой Ядринцовская вернётся исключительно через собственный труп, стегало нагайкой. Хрипело радио тюремными песнями, именуемыми в России красивым словом шансон, глаза напряжённо всматривались в зеркало заднего вида – нет ли погони… (Отсутствие таковой лишь подтверждало правильность выбора: чужакам не место среди большой семьи «своих).
Ничего! Эти слёзы от ветра! А губу прокусила случайно! Она научится быть счастливой, чего бы это ни стоило.
Нужно быть безумно наивным человеком, чтобы верить в то, что Куприянов на следующий день не будет в курсе того, куда сбежала его взбалмошная, капризная, избалованная, несчастная, красивая, дорогая сердцу невеста. Разумеется, Вадим всё знал, но ничего предпринимать не собирался. Брошенный жених решил выжидать, хотя это стоит огромнейших усилий. Это куда тяжелее, чем завоевание строптивой Ляйсан в самом начале их отношений, когда молодой успешный бизнесмен буквально пленился маленькой дворяночкой из разорившейся семьи. Да-да! Она была истиной аристократкой с тонкими пальцами, нервным ртом и носом с горбинкой. Но в 17-летней девчонке сквозило и то, что сворачивало знатную кровь. Гремучая смесь, царская водка кипела. А пары дурманили голову.
Вадим сделал всё, что мог: он достучался до её сердца, приручил тело, успокоил душу. Он никогда не ограничивал немалых трат своей возлюбленной, одевал как куклу, испытывая состояние эйфории при виде фигурки в очередном платье, достойном императрицы. Ведь положа руку на сердце, Ляйсан не одевалась так даже в свои лучшие времена, когда Григорий Евсеевич был богат. Куприянов обращался лишь на вы, думая, что почтение приблизит Ядринцовскую к нему. Вадим не думал упрекать, злиться, обижаться. Просто был уверен в том, что уже совсем близко их счастье, недалеки любовь и семья.
Что ж оказалось-то… Сбежала видимо с ненавистью и горечью, думая о нём, надеясь обрести в хуторе Дмитровском счастье и радость жизни. Да и саму Жизнь, ни на что прежнее не похожую, а потому и манящую. Что двигало Ядринцовской? С чем не смогла смириться?
Не находя ответы на размножающиеся вопросы, Вадим решил отдаться времени и ждать. Но ждал ли он возвращения Ляйсан?
Немало воды в тихом Дону должно было утечь, чтобы прижилась и пообвыкла в Дмитровском Ляйсан Ядринцовская. Научилась готовить, стирать, убирать, поднаторела в обращении с лопатой, вилами, граблями; стала плавать будто рыба и таскать бредень с казаками. Нелегко принималась вольницей девушка - обгорали под солнцем плечи, замерзали в снегу руки. Но судьба зло не шутила: округлился стан, расцвела походка, наученная коромыслом, заблестели волосы, в чётком московском языке стали селиться мягкие льняные слова степей.
Наверное, совсем скоро такая красавица нашла бы мужа, родила детей, окончательно сроднившись с казачьим бытом, и жизнь не была достойной каких-либо объективов. Но Ляйсан, отвергая ухаживания и сватовства, оголтело искала незнакомое счастье, глядя в очи закату, гладя степь по голове, умываясь слезами течений. Желания к мирному существованию девушка так и не обрела, но возвращаться к прежним метаниям и рывкам отнюдь не хотела. Не жалела о прежней праздной жизни, охотно вскакивая в половине пятого, не мечтала о роскошных нарядах, великолепно выглядя в простых юбках и кофтах, не думала об отце и женихе, оставаясь одинокой в сонме друзей.
Но всё так и оставалось молочным киселём. Даже вопросы с каждым днём задавала, увлечённая работой, всё реже. Но это отнюдь не значило забвение…
 |
 |
|
