Жил был стул. Он жил в огромном старом доме, где с каждым восходом солнца залива-лись утренним светом тысячи тысяч окон. Сквозь прозрачные как слеза стекла, палевый, нежно розовый и нежно голубой свет пробирался в тысячи тысяч комнат, освещая каждый уголок и каждый предмет в этом удивительном, необъятном доме. Дом был громаден, но сказать, что он поражал роскошью и богатством, было бы неверно. Конечно, некоторые ком-наты блистали утонченным вкусом убранства, даже попадались и такие, где обстановка от жирного блеска золота, шелков, парчи, мраморов, ковров, лепнины и зеркал в резных рамах, напоминала тяжелый кремовый торт. Некоторые же помещения в доме были жалки, нищи, серы и убоги. Солнечный свет проникал и в них, но освещать в таких комнатах было почти нечего. Даже утреннему свету становилось здесь очень грустно, и от того из атласно палево-го, он делался серым и спешил, спешил пробежать дальше. Были в доме комнаты теплые и холодные, светлые и мрачные, веселые и грустные, детские и старческие; пахнущие едой и духами, цветами и книгами, свечами и помоями, животными и звездами, слезами и улыбка-ми, пылью и лаком, красками и лекарствами. Словом, в необыкновенном доме можно было найти комнату и комнатку любого размера и достатка, которые только возможны в жизни.
В одной из комнат этого замечательного дома и жил стул. Наверное, когда-то стул жил в семейном гарнитуре, потому как был очень похож на массу своих собратьев, населявших другие комнаты. Но в других комнатах стулья держались друг за друга и потому, когда их расставляли вокруг круглых и овальных, больших и малых столов, они радовались друг другу, перешептывались и удовлетворенно поскрипывали, чувствуя себя нужными и очень важными. Этот же стул, несмотря на гарнитурный облик, жил в комнате один, и потому вы-зывал недоумение и подозрение.
Однако, все становилось понятным, едва кто-нибудь на стул садился. Стул этого не лю-бил. У него подгибались или разъезжались в стороны его тонкие ореховые ноги, кособочи-лась обитая шелковым гобеленом спинка, а сиденье, надувало ватные губы так презрительно, что сидящему, ничего не оставалось делать, как встать, недоуменно посмотреть на стул и уйти. Может быть мастер, который когда то делал этот стул, был очень зол, и обижен в этот день, может быть, ему не заплатили денег, и он решил отомстить таким неприветливым стулом заказчику. А может быть, виновато было дерево, из которого был сделан стул – карпатский орех, он жил на засушливой и жаркой стороне, или наоборот, - это холодная зима и ветер застудили его сердцевину; но может быть - это какое-нибудь животное, олень например, сломал ореху любимую ветку, которой он дотрагивался до веселой березы… В чем бы не была причина, одиночество стула объяснялось одним – в нем не было необходимости, он был никому не нужен, потому что сам, несмотря на предназначение, не нуждался ни в ком. Утренний свет, прибегая к нему с зарею, иногда опускался на его гобеленовое сиденье и пытался рассказать, как полна жизнь, когда тебя ждут. Но стул мало понимал его. Правда, ему нравилось как от солнечного луча играют на его лакированных, изящно гнутых деталях блики, как благороден цвет старого ореха, и как переливаются вкрапления шелковой нитки в гобеленовом узоре. Тогда стул немного жалел о том, что у него так мало возможности показать себя. Именно в такие воодушевительные минуты он принимал решение выйти к столу. Удивительно, но его действительно брали и выносили в гостиную. Но там, стул терялся среди своих собратьев. И никто не обращал внимания ни на благородный цвет ореха, ни на шелковую нитку. Подобными достоинствами обладали все стулья за столом. А ввиду того, что от обиды, стул возвращался в привычное состояние, сидеть на нем становилось невозможным и его просто отодвигали в угол. Оттуда он и смотрел как смех, радость, разговоры, песни, взгляды, поцелуи, танцы, запахи кружатся по комнате, как стучат и сверкают столовые приборы и посуда, тают свечи, колышатся шторы, как каждый предмет в комнате живет и стремится отдать себя. Как его собратья, переплетаясь ногами и спинками, удовлетворенно поскрипывают от прикосновения теплых ладоней, как старый-старый с облупившейся ногой рояль, переживая второй век, - наверное, его не раз покрывали лаком и меняли сбитые клавиши - старался звучать из последних сил, до смертельного ужаса боясь, стать ненужным. Отставленный подальше стул, устало вздыхал и прижимался к тяжелой пыльной портьере. Та жалела его, прикрывая бахромой и складкой. У портьеры тоже был свой характер, ведь она должна была прикрывать комнату от солнечного света, а на это обязательно нужен свой характер. Стул она понимала как никто другой.
У портьеры стул и прожил последние несколько лет, перед тем, как в его обособленную жизнь ворвалось нежданное событие. Никто его не трогал, даже утренний свет, натыкаясь на портьеру, обходил его стороной, потому стул все больше мрачнел и пылился. Но одна-жды весенним утром, кто-то с силой отдернул штору и распахнул окно. В комнату пролился утренний свет, тепло и запах набухающих почек. Стул не успел спрятаться за портьеру и на него поставили горшок с цветком. Цветок ошеломил стул своей свежестью, нежным цветом жемчужно розовых лепестков и восторженным взглядом. Они понравились друг другу. Цветок был еще очень юн и никогда не видел весеннего сада, он вырос в оранжерее и, оказавшись на стуле, впервые смог заглянуть в сад и увидеть весеннее небо. Цветок был уверен, что именно благодаря стулу, ему открылся непередаваемо волшебный мир, о котором он столько мечтал. А стул, охваченный свежестью и воодушевлением юного цветка, и сам преисполнился важности, своей миссии. Впервые стул оказался нужным именно так как хотел – ему поклонялись.
Сколько-то времени им было очень хорошо друг с другом. Цветок поливали, смахивали пыль и со стула. Их даже передвигали от одного окна к другому вместе. Утренний свет при-ходил к ним каждое утро, от того снова блестели лакированные детали стула и переливалась шелковая нитка. Цветок и стул нравились друг другу. Цветок имел возможность смотреть в сад, а стул на себя. А еще стулу нравилось рассказывать цветку о себе, ведь цветок слушал его с неподдельным интересом. Неискушенный и потому добрый, цветок со всей силой своей юной души сопереживал одиночеству стула. Вместе они находили горькую судьбу стула несправедливой и надеялись, в основном цветок, что это, конечно же, надо исправить. Порою стул бывал до умильных слез благодарен цветку за его присутствие рядом. Портьера, стол, канделябры и секретер недоуменно перешептывались, глядя на них, ведь у этих двоих было слишком мало общего. Цветок от этих перешептываний отмахивался, ведь стул поддерживал его, давая возможность видеть сад.
Из нежно розовых, лепестки цветка все более краснели, наливаясь силой и жаждой. Цве-ток начинал томиться неподвижной одинокостью стула. Цветок все сильнее и очевиднее звал в сад. Но стул был сделан из мертвого и обиженного дерева и постепенно стал тяготиться желаниями цветка. Горшок все сильнее продавливал гобеленовое сиденье, колючие лепестки царапали шелковую нитку. Капли воды, которой поливали цветок, попадали на лакированные детали и лак вспучивался. Восторженная мечтательность цветка все больше раздражала стул. Цветок оказался совершенно неприспособленным к жизни созерцательной, потому экономной, потому практичной. Стоячая жизнь стула теряла равновесие. К тому же портьера, канделябр и секретер все настоятельнее сочувствовали стулу, советуя поскорее сбросить ношу. Что за дружба может быть, между цветком и мебелью, говорили они, когда цветок в очередной раз задыхался упоительным запахом сада, спустив за подоконник свою огненно красную голову.
Глупый восторженный цветок, он ничего не понимал в страданиях стула, и ему пришлось сполна познать тот, другой характер стула. Стул дул губы и корежился, кривил ноги, и заваливался на спину, пытаясь сбросить надоевшую ношу. Цветок держался изо всех сил, потому что не понимал. Легкомысленный и доверчивый как летний дождь, цветок наивно полагал, что наполняет жизнь стула красотой и утренним светом, что может быть важнее? Ночью, когда тьма сгущалась до чернильной, цветок, едва удерживаясь листьями за спинку стула и задыхаясь от боли и усталости, плакал крупными росинками. Цветку казалось, едва он выпустит стул, он больше никогда не увидит сада, как не увидит его и не-счастный одинокий стул. И чем больше цветок держался за стул, тем больше стул его ненавидел. И, однажды цветку пришлось-таки разжать свои тонкие гибкие руки. Стул принял такую позу, что цветок рисковал сломать себе шею.
Цветок не погиб, разбился только горшок. С комом земли, чтобы не повредить корни, цветок подняли и отнесли в сад. Там его высадили на клумбу среди множества таких же как и он легкомысленных растений. Цветку теперь не нужно было смотреть на сад с колен стула, теперь цветок сам был садом. Он долго болел и все оборачивался на окно. Но окно плотно закрывала тяжелая портьера. Но цветок все равно долго и болезненно вспоминал стул и жалел его одинокого, пыльного, в судороге обид, и неутоленных амбиций. Лучше было бы и не знать цветку, сколь обширный счет предъявлен ему стулом в уплату за понесенные неудобства. Стул внимательно пересчитывал капли воды на обивке, затянутые шипами и выгоревшие на солнце шелковые нитки. Стул долго и тщательно подсчитывал убытки и однажды, отдал их утреннему свету для того, чтобы тот отнес их в сад, цветку. Но утренний свет растерял их по дороге. Они просыпались как черные угли сквозь его лучезарные пальцы. Так цветок никогда и не узнал, что только любовь к себе не приносит убытков. За всякую другую любовь надо расплачиваться.
Стул и сейчас живет в том удивительном многообразном доме, который еще называют жизнь. Иногда даже общается с другой мебелью. И даже иногда выходит к столу. Но чувство собственного достоинства не позволяет ему опуститься до того, чтобы стать кому-то нуж-ным.

Твоя сказка мне ОЧЕНЬ понравилась! Умничка! много смысла и сказка добрая! Можно вопрос? Ты цветок? Где твой сад?

это посвящается одному человеку - он стул в этой истории
Мы расстались не очень по доброму...Он очень долго еще писал мне писма
Эо был мой последний ответ ему
я цветок))

хотите в следующий раз побыть стулом?для такого немного твердости и не менее четырех точек опоры в первый раз надо в себе иметь.а ваще на Андерсена походит рассказ.он тоже неодушевку уважал.эх,каково то ему теперь...